На главную

Альтернативная процедура ликвидации юридических лиц

Адвокатское хранение документов

Защита прав и имущества заемщиков, поручителей и залогодателей

Ликвидация предприятий


«Организация адвокатуры»

Глава I. Греция

Параграф 1. Происхождение и развитие греческой адвокатуры

Греческие государства в древнейшее время, о котором сохранились исторические сведения, представляли собой политические союзы первичной формации, но уже с прочно установившимся, определенным главенством*(79). Все внутреннее управление находилось в руках наследственной династии царей. Суд производился или самими царями или старыми, опытными мужами знатного происхождения. В процессе господствовали, как это всегда бывает на низших ступенях юридического развития, принципы устности, гласности и состязательности. Тяжущиеся являлись на суд лично, и сами защищали свои права*(80). Картина такого суда мастерски нарисована Гомером:

«Много народа толпится на торжище; шумный
Спор там поднялся; спорили два человека о цене,
Мзде за убийство; и клялся один, объявляя народу,
Будто он все заплатил; а другой отрекался в приеме.
Оба решились, представив свидетелей, тяжбу их кончить.
Граждане вкруг их кричат, своему доброхотствуя каждый;
Вестники шумный их крик укрощают; а старцы градские,
Молча на тесаных камнях сидят средь священного круга;
Скипетры в руки приемлют от вестников звонкоголосых;
С ними встают и один за другим свой суд произносят»*(81).

Но с развитием юридической жизни появилась и адвокатура. Процесс ее возникновения можно проследить довольно подробно в истории Афин, так как другие греческие государства стояли несравненно ниже Аттики в культурном отношении и не оставили никаких памятников относительно адвокатуры. Еще Цицерон говорил, что ораторское искусство развилось исключительно в Афинах, и что он не знает ни одного греческого оратора, который бы происходил из другого государства*(82). Даже соперница Аттики Спарта вследствие своей военной организации не могла дать простора для развития общественной жизни и искусств*(83). Только в Афинах были на лицо все условия, необходимые для появления адвокатуры: демократическое устройство республики, развитая общественная жизнь, процветание ораторского искусства, устность и публичность производства пред судом, состоявшим из народа, и, вдобавок, господства состязательного принципа, как в гражданском, так и в уголовном процессе. При таких условиях должна была очень рано сказаться потребность в судебной защите для лиц, необладавших юридическими знаниями и красноречием. В особенности, важное значение имело в греческой жизни красноречие. «Стыдно» говорит Аристотель: «не уметь защищать себя рукою, но еще стыднее не умеет защищаться словом»*(84). «Аристотель, — замечает Перро, — верно передает афинскую или, скорее, античную идею: каждый гражданин, чтобы быть совершенным, должен удовлетворять всем требованиям и обязанностям политической жизни. Привыкший с детства к гимнастическим упражнениям, обученный военному делу, каждый афинянин должен был служить во время войны,если он был богат, в кавалерии, а если был беден, в пехоте или во флоте, в качестве гребца. В мирное время он был обязан знать интересы, дела и законы своей страны настолько, чтобы следить за рассуждениями на Пниксе, чтобы подавать голос с знанием дела и председательствовать в народном собрании в качестве проэдра, в сенате — в качестве протана, и в суде в качестве архонта: на все эти должности граждане назначались по жребию»*(85). При таких обстоятельствах понятно, что каждый гражданин, желавший принимать деятельное участие в общественной жизни, должен был обладать даром слова, и что красноречие стало одним из главных средство к тому, чтобы приобрести влияние на сограждан и выдвинуться. «Поразительное совершенство, которое достигало ораторского искусства в Афинах», говорит Маколей: «должно быть, главным образом, приписано влиянию, какое оно там имело. В смутные времена, при чисто демократическом государственном устройстве, среди народа, образованного до той степени, на которой люди делаются наиболее восприимчивыми к сильным и неожиданным впечатлениям, делаются быстрыми, но не глубокими мыслителями, пылкими в чувствах, но нетвердыми в убеждениях, страстными поклонниками изящных произведений ума, ораторское искусство пользовалось таким поощрением, какого с тех пор не встречало нигде»*(86).

Что касается специально судебной сферы, то и в ней красноречие играло важную роль. Так как судьями являлись обыкновенные граждане, мало понимавшие в юриспруденции, то не удивительно, что главное внимание их было обращено на красноречие тяжущихся, и что плохо говорить значило почти наверное проиграть дело. Между тем лица, не обладавшие даром слова, должны все-таки лично защищать себя на суде в силу аттического принципа, подтвержденного даже законом*(87). Столкновение этого принципа с насущной потребностью жизни привело к обходу его в виде сочинения речей для тяжущихся, которые заучивались ими и произносились на суде*(88). Вначале такие речи, носившие название логографии, сочинялись для родных и друзей, но затем писание их сделалось занятием особого класса лиц, которые назывались логографами или дикографами. Первым профессиональным логографом считается Антифон (V в. до Р. Х.), который, по словам Аммиана Марцеллина и Плутарха, ввел обычай брать плату за сочинение судебных речей*(89). За ним последовал целый ряд других логографов, в числе которых находятся такие знаменитые ораторы, как Лизий, Исократ, Эсхил и Демосфен.

Такова была первичная форма адвокатуры в Греции, форма, которую один писатель остроумно назвал «немой адвокатурой»*(90). Она оставалась господствующей до самого конца республики, и многочисленные дошедшие до нас логографии выдающихся греческих ораторов ясно показывают, как она была распространена*(91).

Тем не менее, логографии не могли вполне удовлетворить потребности в судебной защите. Не говоря уже о трудности выучивать наизусть целые сочинения*(92), логография годилась только для обвинительных и исковых речей и могли иметь весьма ограниченное и несовершенное применение к защитительным речам и репликам. В самом деле, логограф мог заранее приготовить для тяжущихся иск или обвинение, но был ли он в состоянии возражать обвинителю или истцу, еще не зная в точности, какие доказательства приведут они на суде? Мог ли логограф предугадать с достоверностью все доводы противной стороны, чтобы опровергнуть их прежде, чем они будут высказаны? Не рисковал ли он промахнуться и направить свои возражения совсем не в ту сторону, куда следовало? Очевидно, логографии не могли заменить устных речей. Кроме того, допущения защиты, по крайней мере, в уголовных делах стала требовать простая справедливость. Дело в том, что в Афинах появился институт, напоминающий современную прокуратуру. Частному обвинителю было предоставлено право избрать себе одного или даже нескольких помощников из числа выдающихся ораторов, а в важных случаях народ или высшие правительственные учреждения и при отсутствии частных жалобщиков назначали таких официальных обвинителей, которые носили название категоров или синегоров*(93). В качестве их являлись важнейшие ораторы Греции, начиная с Перикла, который был назначен народом для обвинения Кимона*(94) и кончая Демосфеном, также выступавшим в роли синегора. Справедливо ли было оставлять подсудимых без защиты перед лицом таких могучих противников*(95)? И вот, с одной стороны, недостаточность логографии, а с другой стороны, требования справедливости привели к тому, что суды стали в отдельных случаях разрешать устную защиту тяжущихся сторон посторонними лицами. Это происходило, в большинстве случаев следующим образом. так как закон требовал, чтобы стороны являлись и сами защищали свои интересы, то суды, не имея права нарушать это постановление, прибегали к обходу: стороны по прежнему должны были являться на суд и вести прения, но им было дозволено после произнесения первой речи просить суд, чтобы вторую речь сказал кто-нибудь из посторонних лиц. Вторая речь называлась девтерологией, а произносившие ее — синегорами, по аналогии с уголовными обвинителями. Этим способом достигалась двоякая цель: принцип личной защиты оставался в полной силе, и в то же время была допущена судебная помощь со стороны неучаствующих в процессе лиц. Нет никакого сомнения в том, что суда не сразу допустили такой обход закона. Естественней всего предположить, что вначале к защите сторон стали допускать только лиц, связанных с ними узами кровного родства, и что по истечении некоторого времени, эта привилегия была распространена на друзей тяжущихся, а затем и на всех посторонних лиц. Несмотря на скудность исторических материалов, можно привести не мало фактов в подтверждение этого предположения. Законы Солона, установившие принцип личной защиты на суде, были изданы в начале VI в. Ровно через сто лет в процессе Мильтиада была уже допущена родственная защита на суде. Мильтиад был обвинен в государственной измене, но так как вследствие тяжких ран полученных на войне он был не в силах говорить на суде, то защиту вел его брат Стесагор*(96). Другой пример, относящийся, впрочем, к более позднему времени, представляет логография Изея за Эффилета, отрывок которой сохранен Дионисием Галикарнасским*(97). Лицо, для которого написана эта речь дважды, в начале и в конце ее, указывает на свое родство с Эвфилетом, побуждающее его выступить в защиту подсудимого. Еще больше фактов можно привести в доказательство допущения друзей и вообще близких тяжущимся лиц к судебной защите*(98). Главным источником служат в этом отношении сохранившиеся судебные речи лучших греческих ораторов, именно Антифона (в V в. до Р. Х.), Лизия (тоже), Изея (в начале IV в.), и Сократа (тоже), Демосфена и Эсхина. Четвертая часть одной тетралогии Антифона начинается следующим образом: «так как подсудимый не явился в суд (не потому, что он признал себя виновным, а потому, что устрашился настойчивости обвинителей), то мы, как его друзья, сочли своей священной обязанностью выступить в его защиту»*(99). Лизий в речи за Ференика точно так же указывает на дружбу с обвиняемым, как на причину своего вмешательства в его дело: «мне кажется нужным, судьи, сказать несколько слов о дружбе моей с Фереником, чтобы никто из вас не удивился, видя, что я, который доныне никогда не защищал никого из вас, выступаю теперь в защиту Ференика»*(100). Таково же начало речей Изея о наследстве Никострата и за Эвмата. В первой из них говорится следующее: «Агнон и Агнофей мои друзья, о мужи, как и их отец был раньше, а потому мне показалось необходимым помочь им»*(101). Во всех этих речах дело идет или о родственниках или о друзьях сторон. Впервые у Исократа встречается указание на допущение в качестве синегора постороннего лица. В лигографии против Лихота лицо, для которого она написана, заканчивает свою речь словами: «Я сказал о деле, сколько мог; если же кто-нибудь из присутствующих имеет что-либо сказать в мою пользу, то пусть взойдет на трибуну и скажет*(102). Таково же заключение лигографии Гиперида и Ликофрона*(103). Из многочисленных логографий Демосфена в двух призывается в качестве синегора друг*(104), а в двух других произнесение девторологии предоставляется посторонним лицам*(105). Одна литография Демосфена дает возможность объяснить, каким образом к защите подсудимых были допущены вслед за друзьями — еще и посторонние лица. Именно речь против Дионисидора, написанная для некоего Дария, оканчивается таким заявлением: «я защищал себя, как мог; я хотел бы, чтобы кто-нибудь из моих друзей сказал в мою пользу. Взойди же Демосфен»*(106)!. Вы замечаете, что под видом друга тяжущийся приглашает в качестве защитника самого автора лигографии, знаменитого оратора. Был ли Демосфен действительно другом Дария,- неизвестно, да и неважно. Этот случай ясно показывает, что тяжущиеся могли предоставлять защиту своих интересов фиктивным, быть может, даже наемным друзьям*(107), так как суд решительно не имел возможности контролировать их заявлений, и что, таким образом, малопомалу вошло в обычай допускать к защите всякое указанное стороной лицо. Таков естественный процесс возникновения и развития греческой адвокатуры. Наряду с сочинением логографий возникла устная защита, сначала в виде родственной адвокатуры, а затем в виде свободнодоговорной. Хотя логографы существовали до последних лет греческой независимости, тем не менее, некоторые факты показывают, что устная защита постепенно вытеснила «немую». Как известно, первый профессиональный логограф Антифон никогда не говорил на суде, а только писал речи для тяжущихся. Его современник Лизий, судя по его речам, выступал всего 23 раза в качестве защитника друзей и родных*(108). То же самое относится и к Изею (IV в.). Исократ, обладавший таким голосом и слабым здоровьем, не решался говорить перед народом и ограничивался преподаванием риторики и писанием лигографий*(109). Но ораторы последнего периода, именно Демосфен*(110), Эсхин и Гиперид, наряду с сочинением речей для тяжущихся занимались и устной защитой и, притом, не только друзей, но, как мы видели, и посторонних лиц. Нет никакого сомнения в том, что логографии со временем были бы совершенно вытеснены устными речами синогоров, и что единственной формой адвокатуры осталась бы устная защита. Точно также весьма вероятно, что в силу жизненной потребности появился бы особый класс профессиональных адвокатов. К несчастью, в то самое время, когда афинская адвокатура, по-видимому, готовилась сделать этот шаг, падение политической свободы на долго приостановило самостоятельное течение аттической жизни. За македонской гегемонией последовало римское владычество, и юридическая жизнь Греции пошла по чужому ей, проложенному могучим завоевателем, пути. Римляне ввели всюду свои судебные учреждения и только в виде особой милости предоставляли покоренным грекам участвовать в отправлении правосудия*(111). Во времена империи правовой строй Греции был окончательно преобразован, и история греческого права слилась с историей римского.

Параграф 2. Организация греческой адвокатуры

Предшествующее изложение ясно показывает, как следует отнестись к старинному спору о том, существовала ли адвокатура в Греции. Нет такого общественного учреждения, которое явилось бы в жизни вполне развитым и законченным. Все они соединяются медленной, тысячелетней работой, все они органически вырастают из жизненных отношений и потребностей, как вырастает дерево из незначительного зерна, брошенного на плодородную почву. Вместе с Ле-Беркье, Молло и Малышевым можно признать, что адвокатура существовала в Греции в том самом смысле, как мы говорим, закапывая зерно в землю, что посадили яблоню. С другой стороны, следует согласиться с Эгжером и Форситом, что афиняне не знали адвокатуры в том смысле, как мы утверждаем, что зерно не яблоня. Те первичные формы адвокатуры, которые мы встречаем у греков, также мало походят на современную адвокатуру, как греческие обвинители-категоры на наших прокуроров. Тем не менее, они все-таки формы адвокатуры, как категоры зачатки прокуратуры.

Разногласие названных писателей объясняется тем, что они, упустив из виду генетическую связь между институтами логографов и синегоров, полагали, что те и другие возникли и существовали одновременно. Усматривая затем черты сходства и различия между ними и современными адвокатами, они то признавали существование адвокатуры в Греции, то отрицали, смотря по тому, на что они обращали главное внимание: на сходство или различие.

Итак, особого сословия адвокатов не существовало в Греции. Поэтому, не может быть и речи о какой-либо организации этого института или о правилах для подготовки и принятия в число адвокатов. Впрочем, в речи Эсхина против Тимарха приведены два закона, имеющие отношение к этому предмету. В одном из них запрещается говорить публично целому разряду лиц,- именно тем, кто оскорбил действием или отказался содержать своих родителей, кто уклонился от военной службы, расточил свое имущество и т. п.*(112) Второй налагает штраф в размере 50 драхм на тех ораторов, которые, держа речи перед ареопагом или народным собранием, «будут уклоняться от предмета обсуждения, говорить дважды об одном и том же, и, притом, пред теми же слушателями, позволять себе оскорбительные и бранные выражения, говорить о посторонних вещах, беспокоить или оскорблять эпистата»*(113). Как видно, эти законы относились вовсе не к адвокатам, а к всякого рода ораторам, как политическим, так и судебным, говорившим, как за других, так и за себя. Поэтому, их ни в каком случае нельзя признавать профессиональными правилами адвокатуры*(114). Точно так же, если женщины, рабы, чужестранцы, несовершеннолетние и лишенные чести не могли быть синегорами, то это происходило не вследствие специального запрещения, а вследствие того, что всем этим лицам вообще был закрыт доступ в суды и народные собрания. Никаких других правил не было, да и, как мы показали, быть не могло. Равным образом, не могло быть и речи о профессиональной чести. Логографы, скрываясь за спиной тяжущихся, не стеснялись принимать защиту каких угодно дел и даже писать речи для обеих тяжущихся сторон сразу. Так напр., дошедшие до нас тетралогии Антифона состоят каждая из 4 речей: две написаны для одного тяжущегося, а две для его противника*(115). Точно также Демосфен написал одну речь за Формиона против Аполлодора, а затем другую для Аполлодора против Стефана, главного свидетеля со стороны Формиона, обвиняя его в ложном показании в пользу своего бывшего клиента«. «Таким образом», замечает Плутарх по этому поводу: «Демосфен как бы продал обеим сражающимся сторонам по кинжалу из своего оружейного склада»*(116). Продажность логографов привела к тому, что их профессия стала считаться позорной, и что торговцев речами нередко привлекали к ответственности. Так было, напр., с Антифоном и Исократом*(117). Чтобы снять с себя подозрение, многие ораторы должны были заявлять, что они не пишут логографий, хотя, впрочем, большинство этих заявлений — ложно. Так напр., Исократ в своей знаменитой апологии прямо говорил: «я утверждаю, что никогда не занимался ни логографиями, ни процессами»*(118). Демосфен поступил в одном случае еще бесцеремоннее. В логографии, написанной для некоего Демона, он вложил в уста тяжущегося следующие слова: «Демосфен — мой родственник, но, когда я пришел к нему и просил помочь мне, он мне ответил, что, с тех пор, как начал заниматься общественными делами, он не вмешивается в дела частных лиц»*(119). Что касается синегоров, то и они готовы были за плату произносить девтерологию в пользу любого тяжущегося. Оратор Ликург, современник Демосфена, в одной речи прямо говорит, что прежде синегоры выступали в защиту по дружбе, а теперь за плату*(120). Такие же упреки встречаются у Демосфена*(121).

Параграф 3. Особенности греческой адвокатуры

Говоря о греческой адвокатуре, нельзя пройти молчанием некоторых особенностей ее, знакомство с которыми необходимо для дальнейшего изложения. Прежде всего, следует остановиться на том уже указанном раньше обстоятельстве, что греческая адвокатура была связана более с ораторским искусством, чем с правоведением. Это объясняется разными причинами. С одной стороны, греки вообще не отличались способностью к юриспруденции, которая была у них мало развита. С другой стороны, будучи народом в высшей степени художественным, они ревностно предавались изучению всяких искусств и, между прочим, ораторского. Если еще принять во внимание простоту и общедоступность законодательства, устность и гласность судопроизводства пред обширной народной аудиторией, то станет вполне понятен тот факт, что все известные нам профессиональные синегоры были ораторами или, другими словами, что только ораторы, привыкшие говорить пред народом в политических делах, исполняли обязанность адвокатов. Юридических познаний от них не требовалось. Для этого существовал особый класс юрисконсультов, законников (прагматиков), которые сопровождали ораторов на суд и сообщали им в случаях надобности нужные юридические сведения. Их профессия не пользовалась почетом. По крайней мере, Цицерон говорит, что это были обыкновенно люди низкого происхождения, привлекаемые к такому занятию ничтожной платой*(122). Сообразно с характером адвокатуры, подготовка к ней состояла не в изучении юриспруденции, а в занятиях ораторским искусством. Демосфен учился у Изея*(123), Изей, Ликург и Гиперид у Исократа, который был учеником Горция и т. д. Конечно, некоторые из них были хорошо знакомы с законами; тем не менее, на первом плане стояло красноречие.

Другая, еще более замечательная особенность греческой адвокатуры заключается в том, что тяжущиеся и их защитники не всегда могли говорить на суде, сколько им казалось нужным. Как это ни странно, тем не менее, прения сторон были ограничиваемы известным периодом времени. И, что всего замечательнее, такое ограничение существовало для наиболее важных дел, между тем как другие, мелкие и незначительные, не подвергались никаким стеснениям. Время определялось водяными часами, носившими название клепсидры*(124). По этой-то причине все дела разделялись на «дела с водою» и «дела без воды». Для разных дел полагалось разное количество воды, смотря по большей или меньшей важности процесса. Но так как устройство клепсидры в точности неизвестно, то нет возможности определить среднюю продолжительность судебных прений. Можно только сказать, что каждой стороне представлялось определенное количество воды, невзирая на то, сколько ораторов выступало в ее защиту. Течение воды приостанавливалось во время допроса свидетелей и чтения документов или законов*(125). Несомненно, что употребление клепсидры было вызвано многоречивостью ораторов, но нет сомнения также и в том, что ограничение прений определенным временем было несправедливо, нецелесообразно и вредно для интересов защиты*(126).

Далее необходимо заметить, что помимо логографов, синегоров и прагматиков в Греции существовал еще один разряд лиц, деятельность которых соприкасалась с деятельностью первых. Это были так называемые параклеты. Некоторые писатели (напр. Стоянов) видят в них особый род адвокатуры, но так как их роль заключалась не в защите тяжущегося, а в удостоверении его нравственных качеств, то их следует отнести не к адвокатам, а скорее к свидетелям. Другим народам тоже был известен этот институт «свидетелей чести». В Риме они носили название хвалителей (laudatores), в древней России — послухов, в Чехии помощников и очистников, в Полице — поротников*(127). Сами ораторы зачастую конкурировали с параклетами, превознося нравственные качества своего клиента. Вообще, они не стеснялись в средствах защиты: они умоляли судей о помиловании подсудимого, приводили с собой его детей, родных и друзей, которые своими слезными просьбами должны были смягчить строгость суда, прибегали к разным театральным выходкам, как поступил, напр., Гиперид в процессе Фрины и т. п.*(128).

Наконец, нельзя пройти молчанием еще одной стороны греческой адвокатуры: крайней неразборчивости в выражениях, резкости и даже просто неприличия многих речей ораторов. В пылу ораторского увлечения адвокат не щадил ничего: ни доброго имени своего противника, ни чести его жены и матери, ни скромности слушателей. В гражданских делах адвокаты были еще более или менее сдержаны и умеренны. Но уголовные защиты нередко представляли собой на половину памфлеты*(129). Некоторые речи Демосфена*(130) были бы также невозможны в современном суде, как многие эпизоды Аристофановых комедий на нынешней сцене.

Параграф 4. Судебное представительство в Греции

После всего, что было сказано, едва ли нужно останавливаться подробно на объяснении того обстоятельства, что в древней Греции не могло существовать свободного представительства на суде. Если античный принцип «самопомощи» не дозволял тяжущемуся приводить в суд своего адвоката, который бы вполне заменил его в прениях, то каким образом могло быть разрешено сторонам не являться лично, а присылать вместо себя кого-либо другого? Это было бы явной непоследовательностью, прямым нарушением основного принципа, и, действительно, мы видим, что греческое право допускало судебное представительство только в виде изъятия, в случаях настоятельной необходимости. Ему были известны два вида представительства, именно законное или необходимое представительство и смешанное. Так как право искать и отвечать на суде принадлежало только лицам право- и дееспособным, и так как женщины и несовершеннолетние не входили в число этих лиц, то они должны были действовать на суде через посредство своих опекунов, которыми были: отцы, мужья, старшие братья и другие родственники. Точно так же страдающих умственными или физическими недостатками заменяли их родственники*(131). Но за сирот, как лиц, не имеющих естественных опекунов, могли заступаться даже посторонние*(132). В особом положении находились чужеземцы. Все население Аттики разделялось на три разряда: 1) граждан; 2) метэков, т. е. чужеземцев, постоянно живущих в Аттике; и 3) чужеземцев, временно пребывающих в ней. Метэки уплачивали определенный налог за право жить в афинской земле и пользовались покровительством закона, но должны были в то же время избирать себе патрона из числа прирожденных граждан. Временно пребывающие тоже были обязаны исполнять последнее условие. В процессуальном отношении разница между метэками и остальными иностранцами заключалась в следующем. Метеки могли вчинить все без исключения иски, но при участии своего патрона. «Хотя, — говорят Мейер и Шенман, — мы не имеем достаточно указаний на взаимные отношения метеков и их патронов, тем не менее, можно, по-видимому, принять с большей вероятностью, что для вызова в суд противника и принесения жалобы, метек должен был прибегать к помощи своего патрона, но что, напротив, жалоба писалась от его собственного имени, и в последующем производстве он мог вести дело самостоятельно и без содействия патрона»*(133). Впрочем, некоторые метеки, так сказать, привилегированные могли обходиться вовсе без патрона.

Остальные чужеземцы, временно пребывавшие в Афинах, тоже имели патронов, и могли вчинить при их содействии иски, но не все, а только касавшиеся их личных интересов*(134).

Помимо этих случаев, допускалось еще смешанное представительство, применяемое, как было указано во введении, в отношении юридических лиц*(135).

В таком виде было известно представительство древним грекам.

  в начало страницы
2166
© 2002 Copyright
Вебмастер
 
 
Почтовый адрес
61058, Украина, г. Харьков-58, а/я 9135
Адрес офиса
г. Харьков, ул. Данилевского, 6
(вход с ул. Литературная)
Тел./факс: (057) 714-06-53
714-06-54
моб. тел.
(+ VIBER)
(095)
(097)
574-98-98
e-mail: info@7140654.com