На главную

Альтернативная процедура ликвидации юридических лиц

Адвокатское хранение документов

Защита прав и имущества заемщиков, поручителей и залогодателей

Ликвидация предприятий


«Организация адвокатуры»

Глава II. Рим

Параграф 1. Происхождение римской адвокатуры

По общепринятому в литературе мнению, римская адвокатура развилась из патроната*(136). Это не совсем верно в том отношении, что в Риме, как и в Греции, первичной формой адвокатуры была родственная адвокатура, а патронат являлся только переходной ступенью от родственной к договорной. В самом деле, сохранившиеся в некоторых памятниках известия о древнейших судебных процессах свидетельствуют, что родственная адвокатура с давних пор существовала у итальянских народов. Если верить Дионисию Галикарнасскому, еще до основания города Рима в процессе Реи Сильвии, матери Ромула и Рема, горячее участие принимал ее отец Нумитор*(137). Точно так же при третьем римском царе (Тулле) в защиту Горация, обвиненного в убийстве своей сестры, выступил пред судом царя отец подсудимого*(138). В известном процессе Виргинии во время правления децемвиров (V в.) защиту вели отец, дядя и жених ее*(139). Когда через несколько лет Аппий Клавдий, разбиравший дело Виргинии, в свою очередь подвергся суду народного собрания, дядя Клавдия, в сопровождении родных и клиентов, явился на форум и умолял граждан помиловать его племянника*(140). В пользу Цезона говорили на суде его родственники*(141), Сервилия (V в.) оправдывали его товарищи и друзья*(142), а Фабия (IV) защищал отец*(143). Все эти факты относятся к древнейшей римской истории, к тому ее периоду, когда о свободной адвокатуре еще не было и речи, и все они, несомненно, свидетельствуют, что родственная защита была исстари обычным явлением в Риме. Если теперь рассмотреть сущность института, известного под именем патроната, то станет вполне ясно, каким образом совершился в Риме переход родственной адвокатуры в свободную. Когда и как появился патронат, и какое значение он имел в древнейшем быту, это очень темный и спорный вопрос. «Возникновение патроната», говорит Нибур: «так же мало доступно историческому изложению, как и происхождение Рима»*(144). Неудивительно, что на этот счет высказываются самые разнообразные мнения. Грелле-Дюмазо принимает на веру передаваемый Дионисием Галикарнасским и Плутархом миф о том, что патронат был учрежден Ромулом*(145). Моммсен отождествляет, по крайней мере, отчасти клиентов с плебеями*(146). За ним следует Иеринг*(147). Нибур, наоборот, проводит между ними строгое различие*(148). Наконец, Фюстель-Куланж признает в патронате общеарийский институт, возникший еще во время пребывания арийских народов в Средней Азии*(149). Но какого бы из этих мнений мы ни держались, во всяком случае мы должны признать, что отношения между патронами и клиентами, как указал еще Дионисий Галикарнасский, были построены по аналогии с родственными отношениями*(150). Клиент, избрав себе патрона из числа кровных римских граждан (патрициев), приписывался к его роду, приобщался к родовому культу и получал право называться родовым именем. Он считался как бы усыновленным патрона. Его отношения к патрону были не только подобны родственным, но считались даже выше, священнее*(151), так как родственники не всегда участвовали в родовом культе, а клиент принимался в роде только при этом условии*(152). Ни он, ни патрон не могли вести тяжбу друг с другом, ни свидетельствовать один против другого. Клиент был обязан относиться к патрону со всевозможным почтением, оказывать ему услуги, одарять его дочерей приданным, уплачивать за него и за его детей выкуп в случае, если они попали в плен к неприятелю, участвовать своим имуществом в платеже его долгов или покрытии издержек при отправлении общественной службы и т. п. Связь его с патроном считалась постоянной и даже наследственной, и если он умирал бездетным, то его имущество переходило к патрону. Взамен этого патрон должен был всячески покровительствовать клиенту и, между прочим, защищать его интересы перед судом подобно тому, как защищал интересы своих родственников*(153). Таким образом, патронат сам по себе не внес нового принципа в развитии адвокатуры: защита патронов была результатом распространения родственной адвокатуры на лиц, находившихся в отношениях, подобных родственным. Такое же самое явление, только в другой форме, мы видели в Греции. Тем не менее, патронат был непосредственным источником, из которого развилась свободная адвокатура. Это произошло следующим образом. Как известно, знание и применение права находились в древнем Риме исключительно в руках патрициев. Одни они допускались к исполнению жреческих обязанностей; одни они принимали участие в государственных делах, в отправлении правосудия и судебной защите своих клиентов*(154). При отсутствии писаных законов они вплоть до издания XII таблиц и даже позже являлись единственными сведущими в праве людьми. Пока институт патроната находился в полной силе, потребность в юридической защите всецело удовлетворялась адвокатурой родственников и патронов. Но уже при первых царях вследствие новых социальных и политических условий патронат стал расшатываться и распадаться. Быстрый рост римской территории и увеличение населения массой покоренных племен сделали его совершенно непригодным и неприложимым на практике. При небольшом числе патрицианских родов и при громадном количестве граждан низшего класса, раскинутых на обширном пространстве, патриархальные отношения древнего патроната стали физически невозможны. Патронат утратил свой обязательный характер*(155). Крепость уз, связывавших патронов с клиентами ослабела, и патронат, представлявший собой цельный общественнополитический институт, распался на свои составные части. С одной стороны, из него выделился частно-правный элемент в виде патроната господина над вольноотпущенными рабами, продолжавшего существовать до позднейших времен*(156), а с другой стороны судебно-процессуальный элемент, выражавшийся в юридической защите, которую знатный и влиятельный патриций оказывал лицам, прибегавшим к его помощи*(157). Эти лица по-прежнему носили название клиентов, а их покровитель — патронов, но старые термины прикрывали совершенно новое явление. Патрон освободился от всех обязанностей относительно клиента, за исключением обязанности судебной защиты. Равным образом, клиент должен был только оплатить какой-нибудь услугой или подарком за покровительство, оказанное ему патроном в данном процессе. Отношения между ними уже не были постоянными, пожизненными и даже наследственными, как это было раньше,- они возникали только на время процесса и прекращались вместе с ним. Прежде клиент мог избрать только одного патрона; теперь он был в праве переходить от одного к другому и даже иметь нескольких. Словом, под видом и под именем патроната появилась настоящая адвокатура. В первое время, как уже было замечено, она всецело находилась в руках патрициев, как потомков древних патронов и, вдобавок, знающих право лиц. Первым шагом к новому порядку вещей было издание XII таблиц. Но хотя оно и сделало общедоступным знание законов, тем не менее, патриции сумели удержать в своих руках ключ к применению их на практике. Дело в том, что XII таблиц касались только материального права. Процессуальные же формы, которые состояли в расписании дней и часов, когда можно было отправлять правосудие (fastes), и в правилах пользования исковыми формулами 9legis actiones), не были обнародованы и составляли, в качестве священного предмета, тайну коллегии жрецов, членами которой могли быть только патриции. Благодаря этому, тяжущиеся всетаки не имели возможности обойтись без содействия патрициев. Только опубликование Флавием (V в.), а затем Элием (IV в.) таблицы присутственных дней и исковых формул, нанесло окончательный удар юридической монополии патрициев. Изучение и применение права стало доступным для всех желающих, и адвокатура сделалась вполне свободной профессией.

Лучший историк риской адвокатуры Грелле-Дюмазо иначе объясняет развитие адвокатуры из патроната. «Первым результатом опубликования законов XII таблиц», говорит он: «был переход судебной защиты из рук патрициев в руки родных и друзей тяжущегося. И те, и другие вначале являлись на суд магистрата, сопровождая тяжущегося по его приглашению; они составляли „advocatio“. Тит Ливий рассказывает, что Виргиния явилась к децемвиру „cum ingenti advocatione“. Но так как вскоре, помимо патрициев, некоторые лица специально занялись изучением законоведения, то было вполне естественно, что к ним обращались за советами, прежде чем начать процесс, подобно тому, как клиент обращался к своему патрону. Какой-нибудь тяжущийся, не имевший ни родственников, ни друзей, способных защищать его интересы, предложил своему советнику вести тяжбу и выиграл ее. Побужденные этим успехом, другие последовали его примеру, и таким образом возникла профессия»*(158). Как видно из этих слов, Грелле-Дюмазо, совершенно игнорируя родственную адвокатуру в древнейшие времена, производит ее из патроната. Такое объяснение извращает естественный порядок вещей, так как патронат был построен по образцу родственных отношений, а не наоборот, и противоречит многочисленным фактам, приведенным нами.

Параграф 2. Виды юридической профессии в Риме

Итак, первыми юристами в Риме были патроны. В лице их совмещались две профессии: юрисконсультов и адвокатов. Они не только защищали своих клиентов в суде, но и разъясняли им законы*(159), давали юридические советы, руководили ими при заключении сделок. Но когда патронат окончательно распался, и изучение права сделалось достоянием всех желающих, развитие юридической профессии пошло двумя различными путями. Одни юристы, не обладавшие красноречием, занялись исключительно юридической консультацией. Другие, наоборот, предались адвокатуре, причем иногда совмещали с ней и консультацию, иногда же оставляли эту деятельность, как почетную и менее утомительную, на старость*(160). Первые носили название юрисконсультов или правоведов*(161). Их деятельность заключалась в подаче юридических советов (respondere), участии при заключении сделок для соблюдения требуемых формальностей (cavere) и поддержек на суде адвокатов, которые навсегда были основательно знакомы с право (agere)*(162). Консультации давались или на дому или на форуме. Сидя по патриархальному обычаю у порогов своих домов*(163). или гуляя по форуму*(164), где впоследствии правительство выстроило особое здание для консультации, они помогали своими советами всем обращавшимся к ним. В случае надобности они отправлялись со своими клиентами в суд и сообщали адвокату, говорившему речь, юридические сведения, необходимые для данного дела и часто неизвестные оратору. Но не только тяжущиеся советовались с ними,нередко сами судьи обращались к ним, чтобы, постановив решение в известном случае, сослаться на авторитет ученого юриста*(165). Юрисконсультами были обыкновенно патриции, и это обстоятельство вместе с безвозмездностью их деятельности, вознаграждавшеюся только добровольными приношениями клиентов, и высокой пользой профессии придавало ей особый почет. «У греков», с гордостью замечает Цицерон: «помощниками ораторов являются в судах люди — низкого происхождения, привлекаемые ничтожной платой, у нас же, наоборот, лучшие и знатнейшие мужи»*(166). В таких же выражениях говорят о правоведах Ульпиан и Помпоний*(167). Даже беспощадный Ювенал и насмешливый Марциал называют их деятельность — священной*(168). С течением времени юрисконсульты постепенно все больше и больше отделялись от адвокатов и вместе с тем теряли свой первоначальный характер. Из простых советников они обратились после издания XII таблиц в толкователей права. Главнейшей их деятельностью стала интерпретация этих законов, но интерпретация не буквальная, а распространительная. Вновь возникавшие жизненные явления они подводили под формы старого «строгого» права*(169). Вследствие этого они еще в республиканский период приобрели значение творцов права*(170). Август официально признал за ними это значение и, вполне понимая важность их деятельности, с целью больше упорядочить ее постановил, что мнения тех юристов, которые получают от него право высказывать их (jus respondendi), будут иметь для судов силу закона*(171). В случае, если бы несколько юристов разошлись во мнениях, суд мог по своему усмотрению выбирать любое из них*(172). Золотым веком римской науки право считается время от рождения Цицерона (106 до Р. Х.) до Александра Севера (III в.), после которого творческий дух правоведов совсем угас, и деятельность их стала чисто компилятивной*(173).

В противоположность юрисконсультам, адвокаты занимались судебной защитой. Они по-прежнему продолжали называться патронами (patroni causarum) до самого конца республики. Термин же «адвокат» (advocatus) прилагался, как будет сказано сейчас, совсем к другому разряду лиц и только во времена империи отождествился с термином «патрон». Подобно тому, как в Греции, адвокатура была тесно связана с ораторским искусством. Патроны не столько заботились о приобретении юридических позиций, сколько об изучении красноречия. Многие из них, поэтому, были круглыми невеждами в юриспруденции и должны были за юридическими сведениями обращаться к юрисконсультам и законникам (прагматикам)*(174). В то же время они не были представителями сторон на суде. По древнейшему римскому праву представительство допускалось только по исключению*(175), и другие патроны являлись на суд вместе с тяжущимися клиентами. Что касается адвокатов (advocati), то под этим названием разумелись родственники и друзья тяжущегося, которые являлись вместе с ним в суд и подавали ему советы или просто своим присутствием выражали сочувствие к нему*(176). С течением времени название «адвокатов» было распространено на лиц, которые помогали тяжущемуся вести процесс, собирали документы, покрывали издержки, приготовляли средства защиты и сообщали их патрону. Иногда даже адвокатами именовались обыкновенные свидетели. Но преимущественно этот термин употреблялся, как уже было сказано, для обозначения родных и друзей, сопровождавших тяжущегося на суд. Такой обычай, существовавший издавна и аналогичный с древнерусским институтом пособников, удержался до позднейших времен. Известно напр., что римские императоры не раз являлись в суд в качестве таких адвокатов. Разница между всеми этими соприкасающимися с настоящей адвокатурой родами судебной деятельности ясно выражена в классическом месте Аскония: «кто защищает кого-либо в суде, тот называется патроном, если он оратор; адвокатом, если он помогает юридическими советами (jus suggerit) или своим присутствием выражает дружеское участие (praesentiam commodat amico); поверенным, если ведет дело, и коннитором, если принимает на себя дело присутствующего и защищает как будто свое»*(177). Кроме того, в Риме существовали хвалители (laudatores), которые в качестве свидетелей выставляли на вид заслуги и достоинства подсудимого, соответствуя греческим параклетам; напоминатели (monitores)*(178), подсказывавшие оратору юридические положения, а иногда даже участвовавшие в прениях; замедлители (moratores)*(179), задача которых заключалась в том, чтобы говорить речь в то время, когда главный оратор отдыхал, и законники (leguleii sive formulares) юрисконсульты низшего разбора*(180). Все эти разновидности юридической профессии не могут быть признаны адвокатурой. Только патроны (patroni causarum) были адвокатами в полном смысле слова.

Параграф 3. Адвокатуры в республиканский период

Как же была организована адвокатура во времена республики? Определил ли закон какие-либо условия для поступления в число адвокатов? Обозначил ли он права и обязанности их?
На все эти вопросы приходится дать отрицательный ответ. Республиканская адвокатура была в полном смысле слова свободной профессией. Законодательная регламентация почти не коснулась ее. Только практика и обычай выработали некоторые правила, касающиеся различных сторон профессиональной деятельности.
Хотя порядок приема в адвокатуру вовсе не был определен, но, по свидетельству Плиния младшего, с давних пор существовало обыкновение, по которому молодые люди, вступающие в адвокатуру, являлись в первый раз в форум в сопровождении и как бы под покровительством какоголибо важного лица, например бывшего консула*(181). Точно так же из некоторых данных видно, что еще во времена республики выработались на практике отрицательные условия для занятия адвокатурой, т. е. такие условия, наличность которых устраняло право отправлять профессию. Эти условия, принятые впоследствии в свод Юстиниана, были установлены преторским эдиктом*(182). Говоря о праве ходатайствовать (de postulando)*(183), претор различает три категории лиц. К первой он относит тех, которые не могли вести ни чужих, ни своих дел, а должны были брать себе адвоката. Таковы: 1 несовершеннолетние, т. е. не достигшие 17 лет и 2) глухие, в виду того, что они не в состоянии слышать распоряжений суда*(184). Если они не имели адвоката, то претор сам назначал им его*(185). Вторая категория состояла из лиц, которые могли вести только свои дела именно: 1) слепые на оба глаза, в виду того, что они не могли видеть знаков преторской власти*(186) и 2 женщины, на том основании, что «они не должны в противность приличной их полу скромности вмешиваться в чужие дела и браться за мужские занятия»*(187). Впрочем, вначале, несмотря на запрещение Нумы Помпилия*(188), женщины, по-видимому, выступали в судах за других лиц, так как приведенное распоряжение претора было вызвано назойливостью некоей Каии Афрании, бесстыднейшей, по словам Ульпиана, женщины, постоянно надоедавшей своими кляузами магистрату*(189). История сохранила сведения еще о двух женщинах, хотя не занимавшихся адвокатурой, но обладавших ораторским талантом, именно об Амезии, Сентии и Гортензии. Первая сказала блестящую речь в свою защиту, так что была почти единодушно оправдана во взведенном на нее обвинении, а вторая, дочь знаменитого оратора Гортензия, говорила перед триумвирами против налога, которым были по одному случаю обложены римские женщины, и, благодаря ее замечательной речи, налог был значительно уменьшен*(190).

Наконец, третья категория лиц обнимала собой тех, которые могли выступать не за всех тяжущихся, а только за некоторых, как-то: за своих родителей, детей, патронов, супругов, вольноотпущенных, родственников, свойственников и тех, над которыми они состояли опекунами или попечителями*(191). Другими словами, они могли выступать только в случаях родственной защиты. К этим лицам принадлежали: лишенные гражданской чести, подвергшиеся уголовному наказанию, занимающиеся позорными ремеслами, напр. гладиаторы*(192), и вообще все те, которые по закону, решению народного собрания, сенатскому постановлению и эдикту претора дозволено было ходатайствовать только за определенных лиц.

Как видно, приведенные постановления преторского эдикта, собственно говоря, не относились специально к адвокатуре, но, определяя общие условия судебного ходатайства, тем самым затронули и вопрос об адвокатуре, а потому могут быть отнесены к правилам профессии. В самом деле, если несовершеннолетние и глухие не могли выступать в судах, если женщинам и слепым не дозволялось ходатайствовать за других, если, наконец, лица третьей категории могли выступать только в защиту своих родных, то, само собой разумеется, что все перечисленные разряды лиц не имели доступа к адвокатской профессии.

Положительные условия для занятия адвокатурой, как-то образовательный ценз, практическая подготовка, нравственные качества и т. п., вовсе не были определены. Молодые люди, желавшие посвятить себя адвокатуре, слушали курсы риторики у преподавателей-ораторов, присутствовали при консультациях знаменитых правоведов, посещали заседания судов и т. д. Но ни порядок, ни срок, ни даже обязательность этих занятий не были установлены законом.

Зато одна сторона адвокатской деятельности и, притом, одна из самых существенных и важных, подверглась законодательной регламентации,- именно гонорар. В 204 г. до Р.Х. был издан закон Цинция. От него дошло до нас одно только заглавие: «Закон о дарах и приношениях»*(193). Из некоторых источников видно, что он был вызван корыстолюбием государственных и общественных деятелей, которые требовали щедрого вознаграждения за каждую оказываемую ими по долгу службы услугу. По крайней мере, Катон весьма ясно говорит: «чему был обязан свои происхождением Цинциев закон, как не тому, что простой народ начал становиться как бы данником сената?»*(194). Точно также Цицерон проводит едкий ответ Цинция, который на вопрос сенатора Цента: «что это ты предлагаешь, Цинций?» ответил: «чтобы ты покупал то, что хочет иметь»*(195). С другой стороны, Тацит свидетельствует, что закон Цинция направлен был преимущественно против жадности ораторов*(196).

Трудно решить с достоверностью, в чем именно заключались постановления Цинциева закона. Некоторые думают, что он запрещал лицам, занимавшим публичные должности или действовавшим в публичном интересе, принимать за это подарки в качестве гонорара*(197). Другие, наоборот, держатся того мнения, что этим законом предписывалось «рассматривать все полученное или обещанное за такого рода действия, как подарки, т. е. необязательные и добровольные приношения*(198). Как бы там ни было, для нас важно только одно: что закон Цинция содержал в себе постановление относительно адвокатов, которое, по свидетельству Тацита, имело следующий вид: „ne quis ob causam orandam pecuniam donumve accipiat“*(199), т. е. чтобы никто не брал денег или подарков за предстоящее к защите дело». Большинство писателей полагает, что этими словами было, безусловно, запрещено адвокатам брать какое бы то ни было вознаграждение*(200). Но нам кажется правильнее другой взгляд, который высказал, между прочим, Варга. «Этот, часто ошибочно понимаемый закон» говорит Варга: «запрещал адвокату принимать или выговаривать себе вознаграждение ob causam orandam, т. е. за процесс, который еще только предстояло вести. До разбора дела он не мог обусловливать себе определенного вознаграждения, но после окончания процесса ему было дозволено принимать предложенный гонорар»*(201). Действительно можно привести много факторов в подтверждение этого мнения. Единственный писатель, точнее других определяющий содержание закона Цинция,- Тацит, как мы видели, выражается буквально следующим образом: «законом Цинция запрещалось принимать деньги или подарки за предстоящее к защите дело»*(202). В этом же смысле, вероятно, понимал закон Цинция и Цицерон, когда он писал Аттику: «Папирий подарил мне те книги, которые оставлены Клавдием. Так как твой друг Цинций говорит, что по закону Цинция я могу принять их, то я ответил, что охотно приму, если он принесет»*(203). Можно сослаться также на позднейшее подтверждение Цинциева закона, о котором говорит Алиний младший. В одном из своих писем он упоминает, что по поводу процесса адвоката Номината, трибун Нигрон сказал речь, в которой, жалуясь на продажность и вероломство адвокатов и вспоминая строгие законы старого времени на этот счет, выразил желание, чтобы император обратил внимание на развращенность адвокатуры. Голос трибуна был услышан, и через несколько дней император предписал сенату принять нужные меры. Результатом этого было сенатское постановление, в котором, между прочим, предписывалось всем, имеющим дела, приносить присягу в том, что они за ведение дела «никому ничего не дали, не обещали, не гарантировали». «В таких выражениях», говорит Плиний «запрещалось продавать и покупать судебную защиту. Но по окончании дела позволялось давать деньги в размере не свыше десяти тысяч сестерциев»*(204). Судя по этому отрывку, с большой вероятностью можно заключить, что сенат просто возобновил закон Цинция, прибавив к нему таксу. Все приведенные факты вполне согласны с нашим мнением о том, что закон Цинция, запрещая брать и выговаривать себе гонорар до начала процесса, дозволял получать его по окончании в виде подарка. И если в некоторых источниках говорится о безвозмездности адвокатуры*(205) то это объясняется просто тем, что добровольные, не обусловленные заранее и не подлежащие требованию посредством суда подарки не считались за возмездие в тесном смысле слова. Помимо того, самый мотив абсолютного запрещения гонорара, если оно и существовало, представлялся бы решительно непонятным. Почему адвокаты были лишены возможности пожинать какие-либо материальные плоды от своих трудов в то время, как все другие свободные профессии оплачивались и оплачивались щедро? Совсем наоборот, адвокатура, как показал еще Грелле-Дюмазо, в сущности, никогда не была безвозмездной в Риме*(206). Во времена патроната клиента оплачивали патронам за судебную защиту — различными услугами. Позже адвокаты стали получать после процессов подарки*(207), которые хотя и не могли быть требуемы судом, но в силу установившегося обычая подносились аккуратно. Тем не менее, желая обеспечить себе гонорар, адвокаты начали требовать подарков до разбирательства дела. Против этогото и был направлен Цинциев закон. Хотя сам ГреллеДюмазо держится того мнения, что этот закон, безусловно, запрещал все приношения, как до процесса, так и после, тем не менее, он говорит, что на практике, адвокаты никогда не соблюдали запрещения. Таким образом, выходя из другого объяснения Цинциева закона, он высказывает мнение, тождественное с нашим, именно, что римские адвокаты республиканского периода не имели права заключать условия о гонораре и требовать его по суду, но могли получать и действительно получали подарки от клиентов.

Помимо отрицательных условий для допущения к адвокатуре и вопроса о гонораре, законодательство республиканского периода коснулось еще одной стороны адвокатской деятельности, именно продолжительности судебных прений. Вначале она зависела от усмотрения суда. Но в самом конце республики Помпей, по словам Тацита, «наложил узду на красноречие»*(208). Время измерялось подобно тому, как и в Греции, водяными часами, называвшимися также клепсидрой. Впрочем, ограничение прений определенным временем существовало недолго. С падением республики закон Помпея был отменен, и определение продолжительности речи снова предоставлено суду. По крайней мере, Плиний младший, который не раз исполнял обязанности судьи, пишет, что он дает каждому «столько воды, сколько тот просит». «Хотя», продолжает он: «часто говорят излишнее, но лучше, чтобы и это было сказано, чем чтобы не было высказано необходимое. Притом же, пока не выслушаешь, нельзя сказать, что излишне и что нет»*(209). В Дигестах приведен закон, прямо предписывающий терпеливо выслушивать адвокатов*(210).

Параграф 4. Внутреннее состояние республиканской адвокатуры

О нравственном состоянии адвокатуры республиканского периода можно сказать весьма немногое вследствие скудности материалов. Несомненно, что в первое время, когда она составляла привилегию патрициев, ее окружал ореол почета и славы. Привлекаемые к этой профессии не материальными расчетами, так как они без того были богаты, патриции видели в ней только благородное поприще, на котором они могли выдвинуться и обнаружить свои дарования. Адвокатура была для них путем к высшим и почетнейшим должностям в государстве. Когда после издания XII таблиц она стала доступна для всех, наряду с патрициями в нее вошло много бедных и незнатных лиц, точно также стремившихся этим путем возвыситься и достигнуть прочного положения. Тем не менее, аристократическая тенденция господствовала в адвокатуре все время, и в большинстве случаев ею занимался обеспеченный и образованный класс патрициев, попеременно чередуя ее с государственной службой. «Со времени Гракхов», справедливо замечает Грелле-Дюмазо: «республика управлялась адвокатами»*(211). В самом деле, кто как не знатнейшие и богатейшие граждане, привыкшие говорить публично и управлять чувствами толпы с помощью речи, имел возможность выдвинуться и занять первое место у кормила правления в том государстве, где при демократическом устройстве вся власть находилась в руках народа? И, действительно, мы видим, что наиболее выдающиеся политические деятели республики были адвокатами. Суровый цензор Катон часто выступал не только в качестве обвинителя, но и в качестве защитника. Знаменитый победитель Карфагена Сципион Африканский младший был выдающимся оратором*(212). Марк Антоний, дед триумвира, Кай Гракх, Красс, Юлий Цезарь, Помпей, Цицерон, все они выдвинулись путем адвокатуры. Почти все первые императоры, если и не были профессиональными адвокатами до восшествия на престол, то все-таки выступали в судах: как Август, так и Тиверий, как Калигула, так и Клавдий. Но и на солнце есть пятна. Несмотря на весь блеск, окружавший профессию, отсутствие какой бы то ни было организации, не замедлило принести свои плоды, когда, вследствие падения нравов и вторжения в адвокатуру новых элементов, аристократические традиции патроната утратили свою первоначальную силу, и когда, таким образом, поколебался единственный сдерживающий принцип. Корпорации и корпоративной чести не существовало; законодательные определения были скудны и легко обходимы; что же могло положить преграду ненасытной жажде наживы? И вот появляется целый ряд нарушений не только основных требований адвокатской этики, но даже прямых запретов уголовного закона. «Все упреки» говорит Буасье: «Делаемые, конечно, несправедливо нашему адвокату, были вполне заслужены адвокатом того времени. Именно о нем можно было сказать, что он безразлично брался за все дела, менял мнения при всяком принципе и считал для себя искусством и славой находить доводы для подтверждения всяческих софизмов. Молодой человек, обучавшийся красноречию в древних школах, никогда не слышал в них, что надобно говорить только по убеждению и сообразно своей совести. Ему говорили, что есть разного рода дела, честные и нечестные, но при этом не трудились прибавлять, что надо избегать последних»*(213). Адвокаты не стеснялись, в выборе средств для выигрыша процесса. Марк Антоний никогда не записывал своих речей, чтобы иметь возможность сказать, если его слова будут приведены против него, что он не произносил их*(214). Известно, к каким способам прибегал Гортензий. В деле Верреса, которого он защищал против Цицерона, он подкупил сицилийских депутатов, старался запугать судей, замедлить процесс до вступления в должность нового претора и т. п.*(215) В другом деле он купил голова большинства присяжных и чтобы узнать, исполнят ли они свое обязательство, раздал им таблички особого цвета, на которых они должны были подавать свои мнения. Даже адвокатская деятельность великого оратора и государственного мужа Цицерона не свободна от упреков. Хотя Плутарх*(216) ставит его в нравственном отношении выше Демосфена и превозносит его бескорыстие, тем не менее, многие факты свидетельствуют, что это мнение ошибочно. Уже то обстоятельство, что, будучи незнатного и бедного происхождения, Цицерон составил себе громадное состояние, свидетельствует, что его адвокатская деятельность вовсе не была безвозмездна, как думает Плутарх. Впрочем, если Цицерон брал гонорар за свои труды, то в этом еще нет ничего постыдного. Несравненно более предосудительны другие поступки его. По свидетельству Квинтилиана, он хвастал, что запутал и затемнил дело Клуэнция*(217). В этом самом процессе ему нужно было доказать в интересах клиента справедливость одного судебного решения, которое в речи против Верреса он назвал «чудовищным плодом обмана и подкупа». Он не постеснялся сделать это, и когда другая сторона уличила его в противоречии самому себе, он с большей развязностью, чем достоинством ответил: «ошибаются те, которые думают, что наши речи суть выражение наших личных убеждений; это язык дела и обстоятельств, а не человека или адвоката, так как если бы дело могло говорить само за себя, никто не прибегал бы к помощи чужого голоса. Нашей профессией пользуются для того, чтобы мы говорили не сообразно со своими личными впечатлениями, а с особенными обстоятельствами и требованиями дела»*(218). Другими словами, адвокат — говорильная машина, которая за известное вознаграждение готова провозглашать сегодня белым то, что вчера называла черным… Применяя на практике такое воззрение, Цицерон не отказывался расточать свое красноречие в защиту лиц, которых раньше преследовал обидами и клеймил презрением,- если только надеялся получить какую-либо выгоду от такой перемены тактики. Чтобы угодить Цезарю, он принял защиту Ватиния, бывшего раньше предметом его жестоких нападок. Подобные же побуждения руководили им, когда он выступал в защиту Габиния*(219). Если так поступали лучшие представители адвокатуры, высокообразованные люди и государственные деятели, то едва ли можно сомневаться в том, что общий нравственный уровень адвокатуры был в конце республики еще ниже.

Несмотря на все это, республиканский период все-таки должен быть признан лучшим временем римской адвокатуры. При устности и гласности обвинительного процесса, при полном развитии юрисдикции самого народа, адвокатуре представлялось широкое поприще деятельности. Она была совершенно свободной профессией и создала целый ряд первоклассных ораторов. Имен Цицерона и его соперника Гортензия, находящимся к Цицерону в таком же приблизительно отношении, в каком Эсхин находится к Демосфену, было бы достаточно, чтобы прославить их век. Прибавьте сюда Марка Аврелия Цетега, которого поэт Энний назвал «медом убеждения», Катона старшего, сжатое и энергичное красноречие которого соответствовало непреклонной суровости его характера, патетического Сервия Сульпиция Гальбу, сладкоречивого Лелия, Сципиона Африканского младшего, отличавшегося красотой и в то же время солидностью речи, Кая Гракха, возвышенного оратора, Марка Эмилия Скавра, прославившего, впрочем, не столько красноречием, сколько беспристрастием суждений и профессиональной честностью, Марка Антония, элегантного оратора-актера с замечательной дикцией и жестикуляцией, Люция Красса, которого Цицерон называл первым адвокатом своего времени и о котором говорил, что из всех ораторов он наилучший юрисконсульт, Люция Филиппа, стоявшего наряду с Антонием и Крассом, Аврелия Котту, замечательного изяществом речи, Сульпиция Руфа, которого Цицерон признавал самым величественным из ораторов, Помпея, Юлия Цезаря, Поллиона,- все это были светила первой величины, составлявшие яркое созвездие вокруг царя римской адвокатуры — Цицерона*(220).

Параграф 5. Организация адвокатуры во времена Империи

С падением республиканского образа правления адвокатура, как и вообще судебные учреждения, подвергалась большим изменениям. Судебная власть малопомалу перешла от представителей народа к императору, верховному совету и правительственным чиновникам. Принципы гласности и состязательности стали ограничиваться. Появились зачатки следственного процесса и письменной апелляции, а вместе с тем развилось в широких размерах заочное производство. Законодательная деятельность стала понемногу захватывать и адвокатуру. Впрочем, в первое время, до перенесения столицы из Рима в Константинополь, внимание императоров было обращено преимущественно на вопрос об адвокатском гонораре. Это вполне понятно: алчность и бесцеремонность адвокатов, развившиеся к концу республики, достигли теперь колоссальных размеров. И вот уже Август должен был возобновить пришедший в забвение закон Цинция*(221). Но не те были времена, чтобы адвокаты довольствовались добровольными приношениями клиентов, которые, в силу общечеловеческой слабости, были склонны слишком скоро забывать оказанные им благодеяния и чересчур долго помнить невольные промахи и неудачи. «Редка благодарность клиента», жалуется один писатель IV века*(222).

«Если услужишь кому, легче пера благодарность Если же в чем согрешишь, гнев тяжелее свинца», говорит Плавт.

Весьма понятно, что закон снова перестал соблюдаться на практике, и жадность адвокатов сделалась еще сильнее, еще необузданнее. В царствование Клавдия адвокат Суилий, получив от своего клиента, знатного гражданина Самия, 400 тысяч сестерциев (20 тысяч рублей), внезапно изменил ему. Узнав об этом, Самий в порыве отчаяния лишил себя жизни в доме Суилия. Тогда консул Силий вошел в сенат с предложением восстановить и применить к Суилию Цинциев закон. По словам Тацита, он приводил в пример древних ораторов, которые стремились только к славе, как лучшей награде за красноречие, и доказывал, что, если бы процессы не приносили адвокатам прибыли, то было бы меньше вражды, исков и обвинений. Сенат уже готов был возобновить закон Цинция, но Суилий со своими приверженцами обратился к самому императору и произнес речь, в которой доказывал, что Цинциев закон отжил свое время и не должен иметь применения. «Красноречие не может быть безвозмездным», говорил он: «так как в противном случае, заботясь о чужих интересах, мы упускали бы из виду свои собственные. Многие живут военной службой, другие земледелием; никто не ставит целью того, от чего он не может предвидеть никакого плода. Хорошо было какому-нибудь Азиния или Мессале, обогащенным войнами между Антонием и Августом, разыгрывать роль великодушных. Но можно привести много примеров, за какую громадную цену обыкновенно говорили перед народом Публий Клавдий и Кай Курион. Пусть обратит внимание император на лиц низшего класса, которые могут блистать только в тоге, и пусть он помнит, что если занятия будут лишены вознаграждения, то они погибнут»*(223). Результатом этой, хотя и не отличающейся, по словам Тацита, особенным достоинством, но все-таки не безосновательной речи, было то, что император дозволил адвокатам брать гонорар в размере не свыше 10 тысяч сестерциев*(224).

Как понимать это постановление? Отменяло ли оно закон Цинция, разрешая условия о гонораре и предварительное его получение в пределах таксы? Или же оно удерживало прежний порядок вещей и определяло только максимум вознаграждения по окончании процесса? По-видимому, более вероятным кажется первое предположение. Но, сопоставив с этим местом Тацита другие факты, мы должны принять второе. Прежде всего, следует вспомнить то сенатское постановление, о котором упоминает Плиний, и которое было приведено нами раньше. Оно буквально повторяло закон Клавдия, понимаемый во втором смысле, так как, по словам Плиния, запрещая продавать и покупать судебную защиту, оно дозволяло по окончании дела брать деньги в размере не более 10 тысяч сестерциев. Затем при преемнике Клавдия — Нероне тоже было издано сенатское постановление относительно гонорара, но о нем существуют два, по-видимому, противоречивые показания. Именно, Тацит говорит, что им был снова подвержен закон Циния*(225), а по словам Светония, Нерон только позаботился о том, чтобы тяжущиеся давали за защиту адвокатам определенную и справедливую плату*(226). Это противоречие двух авторитетнейших писателей весьма легко устраняется, если понимать закон Клавдия в том смысле, какой мы ему придаем, и если считать сенатское постановление Нерона простым подтверждением Клавдиева закона. В самом деле, Тацит утверждает, что Нерон возобновил закон Цинция, а Светоний говорит, что он дозволил адвокатам брать «определенную (то есть, по всей вероятности, определенную таксой Клавдия) и «справедливую», то есть, соответствующую делу плату. Если соединить оба эти положения вместе, то получится ни что иное, как закон Клавдия, который, не отменяя Цинциева закона, установил таксу для приношения клиентов. Несовпадение известий, сообщаемых Тацитом и Светонием, объясняется просто тем, что каждый из них сообщал только ту часть закона, которая ему была нужна при его повествовании, или которая казалась важнее.

Внутренний смысл этих распоряжений заключался в стремлении обуздать непомерную жадность адвокатов. Но, как показывают факты, запрещение составлять условия о гонораре и требовать его судом, а с другой стороны, определение максимума платы, не могли предотвратить ловких обходов Цинциева закона и тайного вымогательства громадных гонораров. В таком положении вопрос о гонораре, по-видимому, находился до времен Александра Севера. По крайней мере, источники не сохранили никаких известий о промежутке между царствованиями Траяна (I в. по Р. Х.) и Александра Севера (III в.), из чего можно заключить, что никаких важных перемен в этом отношении не было сделано. При Александре Севере, как видно из дошедших до нас отрывков Ульниана*(227) прежний порядок вещей был принципиально изменен. Хотя всякие условия о гонораре, заключенные до судебного заседания, были, как и раньше, ничтожны, но во-первых, они имели полную силу, если были заключены после защиты дела, хотя бы до постановления решения, и вовторых, адвокаты получили право иска о гонораре. Последнее постановление наиболее важно, так как оно шло в разрез с прежними законами и обычаями и установляло новое начало. Право иска осуществлялось путем экстраординарного процесса*(228) следующим образом. Если адвокат выговорил себе после защиты дела определенный гонорар, то он мог его требовать судом с тем лишь условием, чтобы уплаченная ему впредь сумма вместе с обещанной не превышала 100 золотых (= 10,000 сестерциев), т. е. таксы Клавдия. Если же не было сделано никакого условия, то суд по требованию адвоката должен присудить ему вознаграждение, «смотря по роду дела, таланту адвоката, обычаям адвокатуры и важности судебной инстанции, в количестве, тоже не превышающем таксы»*(229). Таким образом, законодательство признало возмездность адвокатуры.

Дополняя эти положения, Константин (в 326 г.) предписал исключать из списка каждого адвоката, который будет вымогать или выговаривать себе под видом гонорара чрезмерные суммы или определенную часть спорного имущества*(230). Императоры Валентиниан и Валенций (в 368 г.) снова подтвердили, что «адвокат не должен заключать с тяжущимися (до защиты дела) никаких условий, а принимать беспрекословно ту сумму, какую по доброй воле даст ему тяжущийся»*(231). Обещание гонорара, скрытое под видом уплаты займа, могло быть уничтожено в течение двух лет возражением о фиктивности его (exceptio non numeratae pecuniae)*(232). Все эти постановления были приняты Юстинианом в его законодательные сборники.

Бросая общий взгляд на вопрос о гонораре в римской адвокатуре, мы замечаем, что через всю его историю проходит красной нитью одна тенденция, именно тенденция «относительной безвозмездности адвокатуры», т. е. приравнивание гонорара к добровольному, почетному дару со стороны клиента. Основываясь на традициях древнего патроната, она была впервые возведена в правовую норму законом Цинция. Последующие законодатели не раз возвращались к ней и подтверждали ее, так что можно без преувеличения сказать, что безвозмездность была основным принципом римской адвокатуры, начиная с древнейших времен вплоть до Александра Севера, когда ей был нанесен решительный удар признанием за адвокатами права иска о гонораре. Раз такое признание свершилось, раз гонорар из дара обратился в вознаграждение за услугу, принцип безвозмездности был нарушен, и адвокатура утратила свой первоначальный характер.

С перенесением столицы из Рима в Константинополь законодательная регламентация стала мало-помалу охватывать все стороны адвокатской деятельности. До сих пор под адвокатурой была во всех отношениях свободной профессией и не имела никакой организации. Теперь она получает постепенно правильное устройство. С IV в., в законодательных памятниках появляется термин «сословие адвокатов» (ordo, collegium, consortium advocatorum, causidicorum, togatorum). Затем, адвокаты разделяются на штатных и сверхштатных; при императоре Льве устанавливается экзамен для кандидатов в адвокатуру (V в.); ограничивается комплект штатных адвокатов в каждой провинции; предоставляются различные привелегии как всему сословию, так и некоторым из его членов, словом, законодательство стремится подробно определить все стороны профессии. Было бы крайне утомительно и для нашей цели бесполезно следить за долгим процессом превращения свободной адвокатуры в организованную. Несравненно интереснее и целесообразнее сразу обратиться к окончательному результату этой двухвековой эволюции и рассмотреть адвокатуру в том виде, какой она имела по Юстиниановым кодексам, представляющим собой, так сказать, законодательную кристаллизацию всего предшествующего развития римского права.

В Юстиниановых сводах мы находим стройно организованную систему адвокатуры. Основной принцип этой организации — приравнение адвокатской профессии к должностной службе. Адвокаты носили название сословия (ordo), но это название понималось в том смысле, в каком говорится военное или учительское сословие, т. е. просто в смысле разряда лиц, занимающихся одной и той же профессией без всякого отношения к их внутренней организации. Допущение к адвокатуре зависело от начальника провинции или города (в столицах), т. е. от высшего административно-судебного чиновника*(233). Отрицательные условия для принятия в число адвокатов были те же, что и в республиканское время. По-прежнему не допускались к адвокатуре несовершеннолетние, страдающие некоторыми физическими недостатками (глухие, слепые), женщины, лишенные гражданской чести, подвергшиеся уголовному наказанию, занимающиеся позорными ремеслами и т. п.*(234) Вместе с тем от кандидатов в адвокатуру требовались некоторые положительные условия, именно: 1) окончание курса в одной из юридических школ и 2) экзамен. При Юстиниане юридические школы существовали только в Константинополе, Риме и Берите. Все остальные были запрещены. Из предисловия к Дигестам видно, что до Юстиниана весь учебный материал, преподававшийся в этих школах, был распределен на четыре года. Юстиниан прибавил сюда еще один год, причем постановил, что первые четыре года должны посвящаться прохождению Институций и Дигест, а пятый — специальному изучению шестой и седьмой части Дигест и Кодекса*(235). По окончании этого курса, кандидаты в адвокатуру должны были подвергнуться государственному экзамену, который производился учеными правоведами в присутствии правителя провинции (rector provinciae) или коменданта города (defensor oppidi). Экзаменаторы должны были удостоверять под присягой, обнаружил ли кандидат достаточные познания или нет*(236). Выдержавший экзамен кандидат мог быть допущен с дозволения начальника провинции к занятию адвокатурой.

Адвокаты вносились в списки (rotula) по префектурам в порядке их допущения к профессии. Первый по списку назывался старшиной (primas). Все адвокаты разделялись на два разряда: штатных (statuti) и сверхштатных (supernumerarii). Разница между ними состояла в том, что первые были ограничены определенным комплектом и имели право выступать во всех судах, а вторые не были ограничены в числе и практиковали в низших судах*(237). Штатные назначались начальником провинции из числа сверхштатных. Комплект штатных был определен для каждой префектуры отдельно: в префектурах Восточной и Иллирийской их было по 150, в Римской и Константинопольской — по 80, в Александрийской — 50 и т. п.*(238). Дисциплинарный надзор за адвокатами принадлежал так же, как и принятие в число их, начальнику провинции. Главными профессиональными преступлениями считались: вероломная измена клиенту (praevaricatio)*(239) вымогательство больших гонораров, выговаривание себе части спорного имущества*(240) и кляузничество*(241). За эти и им подобные нарушения профессиональных обязанностей налагать одно наказание: запрещение практики. Но оно варьировалось на разные лады. Практика могла быть воспрещена навсегда или на известное время, при всех судах или при некоторых, притом, всякая вообще практика или один вид ее, например, составление судебных бумаг, завещаний*(242). Для адвокатов была установлена особая профессиональная присяга, которую они должны были произносить не при вступлении в сословие, а в начале каждого защищаемого дела наподобие того, как у нас произносят свидетели. В этой присяге они клялись: 1) что приложат все усилия к тому, чтобы оправдать законные и справедливые требования клиента, и 2) что не замедлят отказаться от ведения дела даже во время производства, если убедятся в его неправоте, все равно будет ли эта неправота нравственной или юридической, т. е. будет ли дело нечестным (causa improba) или юридически неосновательным (penitus desperata)*(243). В случае отказа адвоката от такого дела, тяжущийся не имел права приглашать другого, чтобы, как говорится в законе, «пренебрегая лучшими адвокатами, стороны не стали избирать нечестных»*(244). Если тяжущийся имел несколько адвокатов, из которых одни считали возможным вести дело, а другие нет, то первые могли продолжать защиту, но на место вторых нельзя было приглашать новых. На суде адвокату предписывалось воздержаться от оскорбительных выражений«*(245) и не затягивать нарочно процессов*(246). Вопрос о гонораре, как было уже сказано раньше, разрешался в том смысле, что до защиты дела адвокат не имел права обуславливать себе вознаграждения, но после защиты мог заключать такое условие и требовать вознаграждение судом. Если условие было заключено, то размер гонорара определялся им; если же не было, то по иску адвоката суд назначал ему гонорар, смотря по роду дела, таланту адвоката, обычаям адвокатуры и важности судебной инстанции. Но размер гонорара ни в каком случае не мог превышать 10 тысяч сестерциев (500 р.). Что касается, наконец, несовместимости, то законодательство указывало очень мало случаев ее: только судьям и начальникам провинций было запрещено занятие адвокатурой*(247).

В таком виде представляется организация римской адвокатуры по Юстинианову законодательству. Она вовсе не была сословной в настоящем смысле этого слова, хотя и носила такое название. Раз дисциплинарная власть и право принятия в сословие не принадлежали самому сословию, раз адвокаты не имели никаких общесословных учреждений и были соединены только внешней связью, то не могло быть и речи ни о независимости, ни о самоуправлении их, а эти-то два обстоятельства, и служат существенными чертами сословной организации. Напротив, организацию римской адвокатуры можно было бы с полным правом назвать «должностной». Принятие в число адвокатов, в сущности, было назначением со стороны правительственной власти. Комплект адвокатов был ограничен, подобно государственным должностям, определенным числом штатных мест. Надзор принадлежал не самому сословию и даже не судам, а просто администрации. Словом, адвокатская профессия отличалась от должностной службы только некоторыми несущественными деталями.

Параграф 6. Внутреннее состояние адвокатуры в императорский период

Обращаясь к изложению нравственного состояния римской адвокатуры в императорский период, мы должны заметить, что в первое время оно было в высшей степени печально. При общем падении нравов, при растлевающем влиянии цезаризма, адвокаты менее чем какой-либо другой класс общественных деятелей, были в состоянии поддерживать завещанные им патронатом принципы честности и бескорыстности. Всеобщая развращенность окончательно освободила их от всяких сдерживающих уз, и ненасытная жажда наживы стала единственным побуждением к позорной и зачастую просто преступной деятельности.

Две традиции, как справедливо говорит Грелле-Дюмазо, оставил патронат адвокатуре. Первая заключалась в безвозмездности защиты. Она, как мы видели, потеряла свою силу еще в республиканский период. Вторая состояла в том, что адвокаты считали своей обязанностью защищать обвиняемых и только в редких случаях выступали в качестве обвинителей. «Из двух родов судебных речей, защиты и обвинения», говорит Цицерон: «защита славнее, хотя и обвинение нередко оказывается похвальным… Но его следует употреблять редко и вообще только в интересах государства, или чтобы отомстить за какое-нибудь нарушение права, или в чью-либо защиту*(248). Такого же воззрения держится Квинтилиан, доказывая, что честный адвокат «предпочитает защищать подсудимых, чем обвинять их»*(249).

И действительно, в республиканский период мы видим, что адвокаты выступали обвинителями, только руководствуясь теми возвышенными мотивами, которые указывает Цицерон. Совсем не то замечается в первые века империи. Дрожа за собственную безопасность и в то же время, с завистью взирая на богатства знатных граждан, цезари развили в широких размерах преследование за «оскорбление величества», результатом которого почти всегда была казнь подсудимого и конфискация его имущества. Уже Август завел судебное дознание относительно пасквилей, и Тиберий пошел по его следам*(250). Вскоре обвинение в оскорблении величества стало, по словам Тацита, дополнением всяких обвинений*(251). Само понятие его было расширено до nec plus ultra. Не только сочинение пасквиля или произнесение непочтительных слов по адресу цезаря считалось тягчайшим государственным преступлением,- нет, обвиняли за мысли, жесты, даже за сны. Кремуций Корд был подвергнут преследованию за свое сочинение, в котором он похвалил Марка Брута, а Кассия назвал последним римлянином*(252). Одного знатного римлянина осудили за то, что он видел во сне Клавдия с венком из колосьев или, по другому варианту, из винограда, и что он истолковал этот сон, как предвещание смерти императора с наступлением осени*(253). Другой обвинялся в том, что спрашивал оракула о судьбах империи*(254). Считалось даже государственным преступлением переодеваться вблизи статуи императора*(255). Некая Вития была казнена за то, что оплакивала казнь своего сына*(256). При таких обстоятельствах весьма понятно, что обвинение в оскорблении величества равнялось осуждению в нем. Кто подвергался преследованию, тот мог быть уверен в своей погибели, как бы незначителен ни был его проступок, и как бы сомнительны ни были улики. Обвиняемые могли быть, по капризу тирана, лишены всех законных средств защиты. Так, например, процесс Валерия Азиатика происходил не в сенате, а во дворце, в присутствии Клавдия и Мессалины, без участия защитника*(257). Зачастую сами адвокаты отказывались от защиты, боясь навлечь на себя гнев тирана, и помня, что один из товарищей, был, по приказанию Тиверия, которому не понравилась его речь, брошен в реку*(258). Будучи уверены в исходе процесса, обвиняемые зачастую предпочитали до произнесения приговора или даже до начала судебного разбирательства покончить жизнь самоубийством. Так поступили: Либон, Друз, Силий, Кальпурний Пизон, претор Корнут, историк Кремуций Корд, о котором только что было говорено, и многие другие*(259). В обвинениях недостатка не было. Так как по закону четвертая часть конфискованного имущества отдавалась доносчику-обвинителю, то нашлось немало охотников разбогатеть на чужой счет*(260). Квестор Криспин, выступивший обвинителем своего претора Грания Марцелла в оскорблении величества, начал, по словам Тацита, «тот образ жизни, который впоследствии несчастия эпохи и людская дерзость ввели в большую моду». Жадный, неизвестный, беспокойный, втирая посредством доносов в доверие деспота, он вскоре стал опасным для каждого выдающегося человека*(261). Его примеру последовали многие другие и, к стыду римской адвокатуры, в числе этих продажных доносчиков (delatores) были и адвокаты. Позорную славу приобрели такой деятельностью Суилий, клеврет и орудие Клавдия и Мессалины, погубивший, по словам Тацита, целую толпу знатных граждан*(262). Афер, посягавший даже на родственников Цезаря*(263). Регул, едва ли не превзошедший их обоих своей низостью и наглостью*(264) и др.

Далее, профессиональное преступление, носящее название «вероломной» измены (praevaricatio) стало чрезвычайно распространенным, несмотря на то, что строго наказывалось. Оно имело две формы. В уголовных делах оно состояло в том, что обвинитель отступал во время процесса от обвинения, получив от обвиняемого взятку. Уличенный в таком отступничестве по корыстному побуждению лишался навсегда права быть обвинителем и подвергался тому наказанию, которое следовало за взведенное им преступление. Обвиняемый же, подкупивший обвинителя, признавался совершившим преступление*(265). В гражданских делах вероломная измена заключалась в тайном содействии противной стороны в ущерб интересам клиента*(266). По свидетельству Плиния, адвокаты его времени, побуждаемые корыстолюбием, часто совершали оба указанные вида измены*(267). Продажность адвокатов достигла гигантских размеров. «Ни один из предметов государственной торговли», говорит Тацит: «не был до такой степени продажен, как вероломство адвокатов*(268). Они приобретали таким путем громадные состояния. Эприй Марцелл, например, нажил адвокатурой 200 миллионов сестерциев (10 миллионов рублей), а Вибий Крисп 300 миллионов*(269). «Если хочешь быть богатым», говорит Марциал (I в. по Р. Х.): «сделайся адвокатом»*(270). В другой эпиграмме он замечает, что «если бы он хотел продавать свои слова тяжущимся», он вскоре был бы осыпан золотом*(271). Но чтобы добиться этого, адвокаты должны были пускаться на разные хитрости. Прежде всего, они старались обзавестись роскошной обстановкой, блистать дорогой одеждой и драгоценными каменьями. Ювенал по этому поводу говорит:

«Верим ли мы красноречью? Никто двух сотен сестерциев
Ныне не даст Цицерону, коль он без огромного перстня»*(272).

Далее, они не брезгали прибегать к наемной клаке, которая за вознаграждение аплодировала оратору в суде и расхваливала его на всех перекрестках*(273). Плиний младший в одном из писем рассказывает, что два его раба получили по три динария (по 60 коп.) за то, что отправились однажды в суд в качестве клакеров. «За такую цену», замечает Плиний: «можно прослыть красноречивейшим из ораторов»*(274). Добившись столь дешевого успеха, адвокат брался за какие угодно дела*(275) готов был обращать черное в белое*(276) отрицая самые очевидные и доказанные факты*(277) и уснащая свою речь, как говорит Марциал, по поводу кражи трех коз громкими фразами о битве при Каннах и войне с Митридатом, о Мариие, Сулле и Муцие*(278). Образовался целый разряд бездарных кляузников, у которых, по выражению Марциала, воняло изо рта*(279) и которые получили прозвище «лаятелей»*(280). Не будучи в состоянии связно сказать трех слов*(281) и вызывая смех всей аудитории неумелым изложением дела эти «грабители имуществ и извратители законов»*(282), представляли собой, по выражению Анулея, настоящих «коршунов в тогах» (togati vulturii)*(283), которых, как свидетельствует Сенека, Нерон приказывал выгонять из форума собаками, специально приученными к этой травле*(284) Развращенность адвокатуры достигла высшей степени, по-видимому, в IV веке. По крайней мере, Аммиан Марцеллин рисует ужасающую картину продажности и бесстыдства адвокатов того времени. «Теперь», говорит он: «все окрестности Востока наводнены наглой и хищной породой людей, которая толпится во всех судах и осаждает богатые дома, чутко выискивая следы, подобно спартанским или критским псам, и проникает в самое логовище тяжб. Их можно разделить на четыре разряда.

К первому принадлежат те, которые сеют разные ссоры, обивая двери вдов и пороги сирот, и чуть только заметят малейшее зерно раздора между спорящими друзьями или родственниками, возбуждают неприязнь и ненависть. Возраст не уменьшает их пороков, как это бывает с другими людьми, а усиливает все больше и больше. Будучи нищими, несмотря на ненасытные грабежи, они употребляют свой ум на то, чтобы ловкими речами опутать честность судей. Их свобода — наглость, их настойчивость — дерзость, их красноречие — многоречивость.

Второй разряд состоит из специалистов в юриспруденции, заглохшей в хаосе противоречивых законов, молчаливых, словно уста их скованы, и похожих по своему беспрерывному молчанию на свои собственные тени. Они, словно предвещая, подобно оракулу, будущую судьбу или истолковывая Сибиллины предсказания, с лицом, серьезным до наглости, дают свои небрежные ответы. Они цитируют Требация и Касцеллия, и Алфена, и давно уже забытые законы Аурунков и Сиканов, и скажи ты, что убил свою мать, они пообещали бы добиться оправдания с помощью никому неизвестных текстов, если б только знали, что ты богат.

К третьему разряду относятся те, которые, чтобы выдвинуться в этой беспокойной профессии, употребляют свои продажные рты для поражения истины и быстро открывают себе доступ, куда хотят, своими медными лбами и презренным лаем. Связывая дела неразрывными узами, они стараются, чтобы всякое спокойствие было нарушено тяжбами, и обращают суды, которые в нормальном состоянии являются святилищами правосудия, в какие-то тайные капканы, откуда нельзя вырваться, пока из тебя не высосут всех соков.

Наконец, четвертый разряд, бесстыдный, наглый и невежественный, состоит из тех, которые, слишком рано вырвавшись из школ, рыщут по всем закоулкам, обдумывая не способы ведения дел, а балаганные фарсы, обивая пороги богачей, гоняясь за изысканными обедами и блюдами. Получив какое-либо дело, что им удается редко, они узнают причину и сущность его на глазах у судей, в самый решительный момент процесса, и щедро рассыпают нескладные разглагольствования, грязный поток которых можно принять за крикливое завывание Терсита. Когда же они дойдут до подкрепления скудных доказательств, они ударяются в необузданно дерзкую ругань… Некоторые из них до того невежественны, что не помнят, чтобы когдалибо держали в руках книгу, и если в кругу образованных лиц будет приведено имя древнего автора, они его сочтут за название какой-нибудь иноземной работы или какого-либо кушанья… Кто раз попал в их сети, тот уже не вырвется«*(285).

Конечно, описанию Аммиана Марцеллина нельзя придавать большой веры. «Трудно допустить, — говорит Форсит, — чтобы это не была карикатура, подобная той, которую нарисовал Свифт в одном месте «Путешествия Гулливера»*(286). Притом же известно, что Марцеллин имел личные счеты с адвокатами, так как он принужден был покинуть город Антиохию вследствие своих ссор с ними*(287). Тем не менее, в основе карикатуры лежала истина, засвидетельствованная, как мы видели, и другими писателями.

После перенесения столицы из Рима в Константинополь, когда правительство стало заботиться об организации адвокатуры, нравственное состояние сословия, насколько можно судить по скудным источникам, значительно поднялось. В законодательных памятниках не раз говорится об адвокатской профессии в самых возвышенных выражениях. Императоры Лев и Антемий в одном законе пишут следующее: «адвокаты, которые решают сомнительную судьбу тяжб и силами своей защиты, как в публичных, так и частных делах поднимают то, что упало, и подкрепляют то, что ослабело, не менее приносят пользы людям, чем если бы они спасали битвами и ранами свое отечество и своих родных. Мы думаем, что нашей империи служат не только те, которые вооружены мечами, щитами и панцирями, но и адвокаты, так как они, полагаясь на славное красноречие, защищают надежды, жизнь и семью несчастных»*(288). Точно также выражается император Анастасей: «славная и необходимая для человечества адвокатская профессия должна быть щедро одаряема самыми большими наградами»*(289). И действительно, правительство осыпало адвокатов многочисленными привилегиями. Они были избавлены от некоторых муниципальных и общегосударственных повинностей, наравне с лицами военного звания; на большинство их были распространены привилегии, которыми пользовались адвокаты казны*(290), выбиравшиеся из числа адвокатов на два года; их имущество было приравнено к имуществу военных (peculium castrense)*(291); они были избавлены от исполнения всяких поручений со стороны судебных и административных властей*(292) по выходе из сословия им присваивался титул светлейших*(293) и т. д. Словом, императоры всячески старались возвысить достоинство и значение адвокатуры. Несомненно, что это стремление было вызвано некоторыми действительными заслугами адвокатуры, и что, таким образом, адвокаты V и VI веков стояли в нравственном отношении выше своих предшественников.

Тем не менее, похвалам, расточаемым деспотическим правительством, нельзя придавать большого значения. Весьма вероятно, что они вызывались не столько профессиональными заслугами адвокатов, сколько их «благонадежностью», угодничеством и льстивым низкопоклонством. Отсутствие литературных источников не позволяет нам привести документальных данных, но если принять во внимание общие условия государственной жизни императорского Рима, то нельзя не прийти к заключению, что состояние адвокатуры ни в каком случае не могло быть блестящим. При деспотическом образе правления, при следствии тайном и письменном процессе, при полном подчинении адвокатов правительственным чиновникам не могло быть и речи о независимости адвокатуры в своей профессиональной деятельности. «Когда исчезло», справедливо говорит г. Стоянов: «древнее правило частного обвинения, адвокатам приходилось отстаивать подсудимых, которых привлекали к ответственности, лично или через своих агентов, губернаторы. Но если обвинение возникало по внушению самовластных расчетов сановника? Если притязание клиента противоречило интересам казны или могущественной личности? Свободное слово было, по меньшей мере, неуместным пред трибуналом, где заседал в качестве судьи обвинитель, наделенный безграничной властью над адвокатами. При подавлении всякой независимости сословия, роль защитников обращалась в пустую формальность, без серьезного смысла для правосудия. Адвокатура теряла истинное значение свое пред юстицией и целым обществом. Политический и административный гнет приводил в немощь юридическую силу защиты. Талант и независимые убеждения оказывались излишними для адвокатской профессии»*(294).

Такое положение вещей не могло благоприятствовать развитию ораторских талантов. «Сколько», жалуется Тацит: «отнимают у оратора сил аудитории и архивы, в которых разбирается чуть ли не большая часть дел. И в самом деле, как благородные кони могут проявить себя в бегах и на известном расстоянии, так и у оратора есть некоторое поле, и если они на нем не носятся свободно и без стеснений, то красноречие приходит в упадок и теряет всякую силу… Часто судья самовольно останавливает изложение доказательств и показания свидетелей. Среди таких обстоятельств присутствует 1 и 2 человека, и дело ведется словно в пустыне»*(295). Это было во времена Тацита, но если еще принять во внимание, что судопроизводство с каждым днем становилось все более и более тайным и письменным, что прения сторон всячески ограничивались, и что неизвестный дотоле канцелярский формализм достиг громадных размеров, то станет вполне понятен тот факт, что адвокаты императорского Рима постепенно утратили прежний характер судебных ораторов и обратились в поверенных, а их профессия из благородного искусства в простое ремесло. И действительно, если в списке адвокатов императорского периода встречается несколько славных имен, то все они относятся к первым векам империи, т. е. к тому периоду, когда новая организация профессии только начиналась и когда еще не заглохли традиции республики. Таковы были: Мессала, превосходивший, по отзывам современников, плавностью речи самого Цицерона, Африкан, пламенный и возвышенный оратор, Вибий Крисп, любимец Веспасиана и вместе с Эприем Марцеллом глава адвокатуры своего времени, Трахалл, богато одаренный всеми ораторскими качествами и обладавший таким громовым голосом, что когда он говорил в одном суде, его слова были слышны в остальных трех судах базилики, к великой досаде других адвокатов*(296). Квинтилиан, знаменитый своим трактатом об ораторском искусстве, и Плиний — тип идеально честного и бескорыстного адвоката*(297). Но адвокатура последующего времени не выставила ни одного знаменитого оратора.

Параграф 7. Судебное представительство

В древнейшем римском процессе строго применялся принцип личной явки тяжущихся. «В прежнее время», говорит Гай: «никто не мог действовать на суде от чужого имени»*(298). Даже такие препятствия, как болезнь и преклонный возраст, не избавляли тяжущегося от необходимости личного ведения дела*(299) «Замещение одного лица другим на суде», говорит С.Муромцев: «вообще не было известным до последних веков республики»*(300). Хотя в институтах Юстиниана упоминаются некоторые случаи, когда можно было действовать от чужого имени, однако эти изъятия только кажущиеся*(301). «Если опекун, — замечает С.Муромцев, — искал на суде за опекаемого и куратор за сумасшедшего, если виндекс защищал неисправного должника или увлекаемого в рабство, если, наконец, магистрат выступал в суде в защиту государственного интереса, то все это не носило и тени замещения: опекун и куратор согласно с тем, как понималось это положение в то время, защищали в приведенном случае свои интересы, свою опекунскую власть над имуществом опекаемого; виндекс был выразителем родовых интересов, а что касается до магистрата, то не могло быть и речи о замещении или представлении им государства в такое время, когда политическая власть отличалась личным характером»*(302). Отрицание судебного представительства обусловливалось тем обстоятельством, что римское право по общепринятому в литературе мнению, принципиально не признавало представительства и допускало его только по исключению*(303).

В течение первых веков римской республики требование личной явки применялось во всей строгости. В тех немногочисленных случаях, когда тяжущиеся имели надобность в судебных представителях, личная явка могла быть избегнута косвенным путем, именно посредством так называемой адстипуляции, которая заключалась в том, что лицо, вступающее в договоре (stipulator), привлекало в качестве соучастника кого-нибудь другого (adstipulator) и, таким образом, могло или лично предъявить иск из данного договора или предоставить это своему фиктивному сотоварищу*(304). Но с большим развитием гражданского оборота появилась настоятельная потребность в представительстве. Результатом этого было возникновение института когниторов, а с VII века по основании Рима и прокураторов*(305). Разница между теми и другими заключается в том, что назначение когнитора происходило в присутствии противной стороны, в торжественных выражениях и, сверх того, только для представительства на суде, тогда как прокураторы могли быть назначаемы без этих формальностей и для самых различных целей*(306).

Не останавливаясь на более мелких подробностях и не касаясь спорного вопроса о том, существовало ли когданибудь в Риме судебное представительство в полном объеме*(307), мы перейдем прямо к непосредственно интересующему нас предмету, именно к организации института поверенных.

В источниках не сохранилось никаких данных, которые бы давали право думать, что поверенные (cognitores, procuratores) составляли в республиканский период отдельный класс наряду с адвокатами. Если некоторые лица, быть может, и занимались судебным представительством, как постоянной профессией, то выделиться в особое сословие они не успели. Само собой разумеется, что о какой-либо организации института поверенных при таких обстоятельствах не могло быть и речи.

В императорский период произошел поворот к другому порядку вещей. До сих пор адвокаты были по преимуществу ораторами. Теперь с постоянным ограничением устности и гласности судопроизводства, с введением письменности и развитием формализма, судебное красноречие отошло на задний план. Адвокаты не могли более полагаться только на свое ораторское искусство и представлял юридическую подготовку дела юрисконсультам и прагматикам. Они должны были сами быть специалистами в правоведении, и мы видели, что законодательство империи действительно гарантирует юридическое образование адвокатов посредством системы экзаменов. В виду таких условий различие между адвокатами, поверенными и юрисконсультами начало малопомалу сглаживаться, и все три функции совместились в лице адвокатов. Таким образом, правозаступничество слилось с судебным представительством, и институт поверенных не успел добиться самостоятельного существования*(308).

Параграф 8. Общий взгляд на римскую адвокатуру

Жизнь римской адвокатуры, по справедливому замечанию г. Стоянова, протекла между двумя крайностями: неограниченной свободой и беспредельной регламентацией. В республиканский период она была абсолютно свободной профессией. Каждое лицо, чувствовавшее охоту и надеявшееся на свои силы, могло оказывать своим согражданам юридическую защиту. Далее, правозаступничество было отделено от судебного представительства; гонорар считался почетным даром, не допускающим ни условия, ни иска; внутренняя организация сословия отсутствовала; адвокатура служила путем к достижению высших должностей в государстве.

Во времена империи организация адвокатуры основывалась на диаметрально противоположных принципах. Свобода профессии была ограничена, во-первых, образовательным цензом, во-вторых, комплектом, в-третьих, локализацией, т. е. приурочением деятельности к одному определенному судебному округу и, в-четвертых, зависимостью от назначения со стороны правительства. Далее, правозаступничество соединялось с судебным представительством; гонорар стал определяться договором и допускать судебное требование; сословие было поставлено в дисциплинарную зависимость от судов.

Ни та, ни другая организация не принесла вполне удовлетворительных результатов. Адвокатура республиканского периода выдвинула много выдающихся судебных ораторов, окруживших ее ореолом почета и славы,- по отсутствии какой бы то ни было внутренней организации сословия привело к нравственной распущенности и злоупотреблениям. В императорский период, наоборот, профессиональная деятельность, благодаря правительственному надзору, избавила от многих покрывавших ее пятен, зато вследствие перемены в системе судоустройства и судопроизводства, а также развития бюрократизма, представители адвокатуры утратили свой прежний характер и обратились из судебных ораторов в простых стряпчих и ходатаев по делам.

Обе формы организации, республиканский патронат и императорское стряпчество, оказали влияние на устройство адвокатуры в государствах западной Европы. Юстинианово право, как известно, послужило основой для законодательств почти всех цивилизованных народов. Что касается самой Византийской империи, то преемники Юстиниана довольствовались богатым кладом, полученным от него в наследство, изредка изменяя и дополняя его кодексы, сообразно с изменявшимися условиями жизни. «Эклога» Льва Исавриянина (VIII в.), «Прохейрон» Василия Македонянина (IX в.), вскоре заменивший ее, и «Базилики» Льва Философа (IX, X в.), все это переводы на греческий язык с незначительными переделками законов Юстиниана. Но влияние римского права распространилось далеко за пределы Византии. До XII века оно сказывалось в тех странах, которые были под владычеством Западной Римской Империи до ее падения (476 г.), т. е. в Италии, Галлии, Великобритании и некоторых германских землях. После XII века оно получило силу в остальных землях германского происхождения*(309), так что в XV и в XVI веках почти все христианские народы западной Европы усвоили себе кодексы Юстиниана. Само собой разумеется, что та организация адвокатуры, которая была начертана в них, оказывала большее или меньшее влияние, сообразно с условиями времени и места, на устройство этого института у каждого из указанных народов.

Но и традиции республиканского Рима не погибли бесследно в истории. Прорвавшись мало-помалу сквозь сухую оболочку Юстиниановых норм, они привились на почве Франции, Англии и некоторых других стран и распустились пышным цветом.

Влияние обеих этих форм организации адвокатуры нам не раз придется отмечать в последующем изложении.

  в начало страницы
2327
© 2002 Copyright
Вебмастер
 
 
Почтовый адрес
61058, Украина, г. Харьков-58, а/я 9135
Адрес офиса
г. Харьков, ул. Данилевского, 6
(вход с ул. Литературная)
Тел./факс: (057) 714-06-53
714-06-54
моб. тел.
(+ VIBER)
(095)
(097)
574-98-98
e-mail: info@7140654.com